РЕКА ЗОЛОТЫХ ЗОРЬ
Борис Иванович Илёшин.
Река золотых зорь. Воронеж. 1984. С. 85-99.
Я вижу вас, родные степи,
Моя начальная любовь.
Е. А. Боратынский
II
Село привольно раскинулось по зеленому косогору. Кругом, куда ни посмотришь, бескрайние поля. На окраине --- скромное кладбище. В разноцветном ковре травы лежат мраморные надмогильные плиты --- памятники. Многие из них время не пощадило. Но на одной из массивных плит еще хорошо сохранилась надпись:
«Александра Федоровна Боратынская»
Это могила матери поэта --- женщины умной и образованной, много сил отдавшей воспитанию своих детей. Дочь коменданта петербургской Петропавловской крепости, она была одной из способных воспитанниц Смольного монастыря и по выходе оттуда была назначена фрейлиной к императрице Марии Федоровне. Став женой молодого генерал-адъютанта Абрама Андреевича Боратынского, Александра Федоровна очень скоро должна была разделить с ним опалу: после придворной обстановки настоящей опалой могла показаться жизнь в тамбовской глуши. Но А. Ф. Боратынская сумела сделать ее культурной и деятельной.
Рядом --- деталь памятника Елизавете Антоновне Дельвиг, дочери задушевного друга и литературного спутника Пушкина и Боратынского Антона Дельвига.
Вспомните стихи:
Дай руку мне, товарищ добрый мой,
Путем одним пойдем до двери гроба,
И тщетно нам за грозною бедой
Беду грозней пошлет судьбины злоба.
Евгений Абрамович посвятил их Дельвигу, с которым его связывали самые задушевные отношения. Давно, когда поэты только что подружились и жили в Петербурге на одной квартире, они совместно написали стихотворение, позже бывшее для них особенно дорогим:
«Там, где Семеновский полк, в пятой роте, в домике низком...»
В Маре много лет провела Софья Михайловна Дельвиг. Овдовев, она вышла замуж за брата Е. А. Боратынского --- Сергея Абрамовича и уехала с ним в его тамбовское имение. Софья Михайловна всегда хранила теплые воспоминания о Пушкине, с которым познакомилась в мае 1827 года. «Он приехал вчера, и мы провели день у его родителей, --- писала Софья Михайловна своей подруге А. Н. Семеновой. --- Сегодня вечером (25 мая 1827 г.) мы ожидаем его к себе, --- он будет читать свою трагедию «Борис Годунов». Встречи продолжались в доме Дельвигов, у родителей Пушкина, у общих знакомых. После смерти Антона Антоновича в 1831 году Пушкин издал в пользу его родных и вдовы альманах «Северные цветы» на 1832 год. Один экземпляр с дарственной надписью он преподнес Софье Михайловне. В альманах Александр Сергеевич отдал лучшие свои произведения: «Моцарт и Сальери», «Дорожные жалобы», «Эхо», «Бесы» и другие. На его страницах вместе с К. Батюшковым, В. Одоевским, В. Жуковским, Н. Языковым, П. Вяземским выступил и Е. Боратынский, который на протяжении всей истории альманаха был его постоянным автором.
Если с косогора спуститься по заросшей кустарником и крапивой тропинке в овраг, попадешь к тому месту, где много-много лет назад был пруд. Этот пруд и тенистые заросли деревьев вокруг него очень любил Евгений Абрамович. Сюда весной 1827 года он спешил с молодой женой Анастасией Львовной Энгельгардт, девушкой «любезной, умной и доброй», как сообщал П. А. Вяземский в письме к А. С. Пушкину. Из Москвы ехали на перекладных, не задерживаясь долго на почтовых станциях.
В Кирсанове, небольшом городке, расположенном на горе, в некотором расстоянии от Вороны, Евгений Абрамович сделал в пути последнюю остановку. На почтовой станции его и Анастасию Львовну уже ждала удобная тележка, запряженная парой лошадей: быстрей, быстрей в родные, милые места, где каждая тропинка, каждая солнечная полянка, каждое деревце напоминает о счастливой поре детства! От города до Вяжли --- рукой подать.
Дорога, извиваясь по лесу, привела к деревянному мосту через Ворону. Крестьянки, подоткнув повыше юбки, стояли по колено в воде и неистово били вальками по разостланному на больших пнях мокрому серому холсту. Рядом гоготали, копошась в траве, гуси и утки. В затоне мужики тянули невод.
Тележка прогрохотала по деревянному настилу и вот уже гладко покатилась по заросшей муравой дороге. Лошади ровно бежали среди зеленых полей навстречу ласковому ветру. В просторном и глубоком небе звенели жаворонки. Сладко пахло молодой рожью, белыми ромашками, донником. Впереди была Мара, милая Мара, которую Боратынский так часто вспоминал в финском изгнании. За зелеными липами и вязами, за широкими полями, за спокойно текущей среди пологих берегов Вяжлей перед Евгением Абрамовичем вставала великая Родина --- Россия. Именно об этих местах он писал:
О дом отеческий! о край, всегда любимый!
Родные небеса! незвучный голос мой
В стихах задумчивых вас пел в стране чужой...
Отец Боратынского, Абрам Андреевич, дослужился до генеральского чина, но при императоре Павле I попал в немилость. Недовольный каким-то поступком генерала император, свидетельствуют очевидцы, сказал примерно так:
--- Сослать его в тамбовскую вотчину!
--- Но, ваша светлость, у Боратынского нет там имения, --- шепнул кто-то из окружающих.
--- Ну так дать ему!
Так Абрам Андреевич Боратынский оказался в Маре, куда переехал с женой в 1798 году, и не выезжал больше в столицы, даже тогда, когда в царствование Александра I опала была снята.
Здесь, в тихой и укромной Маре, в доме «на покате двух холмов», и родился Евгений Боратынский --- будущий поэт.
В какой день родился Боратынский? Никто до последнего времени не подвергал сомнению официальную дату --- 19 февраля 1800 года. Но не так давно В. Шпильчину пришлось работать в государственном архиве Тамбовской области. В метрической книге Покровской церкви села Вяжля Кирсановского уезда он обнаружил запись, сделанную священником Ларионом Федотовым: «У князя Аврама Андреева Боратынского сын Евгений родился 7 марта, крещен 8 марта. Воспреемник помещик Иван Егоров».
«О своей находке я сообщил в подмосковный музей-усадьбу Боратынского и Тютчева --- Мураново, --- писал В. Шпильчин в «Тамбовской правде». --- Директор музея доктор филологических наук К. В. Пигарев и научный сотрудник В. А. Растрыгин согласились с тем, что находка в тамбовском архиве представляет большой интерес для историков литературы. Если дальнейшие изыскания подтвердят точность найденного документа, то придется вносить поправку во все биографические материалы о Боратынском».
Когда-то здесь на склоне глубокого оврага в зелени деревьев стояло красное кирпичное здание с белыми стрельчатыми арками --- воспетый Евгением Абрамовичем грот, в те далекие времена являвшийся непременной принадлежностью каждого приусадебного парка. Даже процветало так называемое гротическое искусство --- искусство декоративного оформления парковых сооружений. В одном из написанных в Михайловском стихотворений Пушкин упоминает счастливый грот --- «приют любви, забав и лени», а в другом --- «пещеру тайную».
Получив в Тамбовской губернии имение, отец Боратынского не хотел отставать от времени. В овраге и по его склонам он разбил большой парк. Предпочтение было отдано липе. Но в липовые насаждения вводились березы, дубы, вязы, клены, самые разнообразные кустарники. В искусно разбитом парке Абрам Андреевич соорудил и грот. Семья Боратынских проводила в нем время в жаркие летние дни. В комнатах, затененных деревьями, было всегда прохладно. Около грота живописно располагались беседки, «каскад прыгучих вод», ажурный мостик через ручей. Все сделано было просто, вписывалось в окружающий ландшафт.
Нахлынувшие чувства от встречи с родными местами сами собой ложатся в стихотворные строки:
Судьбой наложенные цепи
Упали с рук моих, и вновь
Я вижу вас, родные степи,
Моя начальная любовь.
Степного неба свод желанный,
Степного воздуха струи,
На вас я в них безымянной
Остановил глаза мои.
Но мне увидеть было слаще
Лес на покате двух холмов
И скромный дом в садовой чаше ---
Приют младенческих годов.
Поздней осенью 1827 года Евгений Абрамович получил в Маре еще пахнущий типографской краской долгожданный сборник своих стихов. «Не могу сказать, как я вам обязан, --- писал он Полевому. --- Издание прелестно. Без вас мне никак бы не удалось явиться в свет в таком красивом уборе. Много, много благодарен». «Пошлите А. А. Дельвигу 600 экземпляров на Б. Миллионной в дом г-жи Эбелинг. Между нами особые счеты и отношения. Остальным не откажитесь располагать по вашему рассмотрению». «При выпуске изд. сделайте одолжение доставить моему тестю 12 экз., в том числе 1 на александрийской бумаге. Это для раздачи моим московским родным. Вас же, любезный Николай Алексеевич, прошу доставить по экземпляру кн. Вяземскому, Дмитриеву и Погодину --- попросите вашего брата принять от меня на память мои мелочи, а ваш крепостной экземпляр удостоите поставить в вашей библиотеке между Батюшковым и В. Л. Пушкиным».
Выход сборника не остался незамеченным. Сомов в «Сыне Отечества» восторженно писал: «Стихотворения Боратынского удовлетворяют всем требованиям самых разборчивых любителей и судей поэзии; в них найдешь все совершенства, достающиеся в удел немногим истинным поэтам: и пламенное воображение, и отчетливость в создании, и чистоту языка, и прелестную гармонию стихов».
«Северная пчела» поздравляла «читающую русскую публику» с таким прекрасным подарком; такое собрание стихотворений не часто появляется в свет.
Высоко оценил первый сборник стихов своего друга и Александр Сергеевич Пушкин: «Наконец, появилось собрание стихотворений Боратынского, так давно и с таким нетерпением ожидаемое. Спешим воспользоваться случаем высказать наше мнение об одном из первокласснейших наших поэтов и [быть может] еще не довольно оцененном своими соотечественниками».
Евгений Абрамович тогда не мог прочитать этих теплых слов волшебника русской поэзии в свой адрес. Рецензия на книгу осталась в пушкинских черновиках.
На родине Боратынский пробыл до конца года. С этого времени Мара становится местом частых посещений поэта, местом, где он стремился укрыться от шумного света, насилия самодержца, которое особенно чувствовалось после декабрьских событий 1825 года. В степной глуши, за чтением книг, литературными занятиями дни за днями бежали незаметно.
«Я живу потихоньку, как следует женатому человеку... --- пишет он из Мары своему другу Н. В. Путяте, --- из действующего лица я сделался зрителем и, укрытый от ненастья в моем углу, иногда посматриваю, какова погода в свете».
Боратынский и люди его круга, не видя путей к изменению существующего строя, в то же время не хотели смириться с ним. Но протест большинства из них против самодержавия был ограниченным. Многие просто поспешили уйти в отставку и поселиться в своих имениях. «В недрах губерний, --- писал А. И. Герцен, --- а главным образом, в Москве, заметно увеличивается прослойка людей, которые, отказавшись от государственной службы, сами управляют своими имениями, занимаются наукой, литературой; если они и просят о чем-либо правительство, то разве оставить их в покое...»
«Вынести сердце свое свежим из опытов жизни, не позволить ему смутиться ими, вот на что мы должны обратить все наши нравственные способности», --- читаем в письме Е. А. Боратынского к критику и журналисту, впоследствии одному из идеологов славянофильства И. В. Киреевскому. В другом письме к нему, говоря о своем стремлении к «покою» и «уединению», Боратынский объяснял: «Под уединением я не разумею одиночества; я воображаю...
«Приют, от светских посещений
Надежной дверью запертой,
Но с благодарностью душой
Открытый дружеству и девам вдохновений».
Ему же из Мары в конце ноября 1829 года поэт писал о том, что у него «новая поэма в полшага, и поэма ультраромантическая». Речь шла о поэме «Наложница» («Цыганка»), прочитав которую, Пушкин в письме к П. А. Плетневу особо отметил: «Поэма Боратынского --- чудо».
В Маре Боратынский прочитал только что вышедшую тогда отдельным изданием третью главу «Евгения Онегина». «Про «Онегина» что и говорить! Какая прелесть! Какой слог блестящий, точный и свободный! Это рисовая Рафаэля, живая и непринужденная кисть живописца из живописцев», --- делится он своими мнениями с Н. А. Полевым.
Боратынский, ценя талант Пушкина, был ему очень обязан. Именно Пушкин внимательно следил за его творчеством, относил его «к числу отличнейших наших поэтов». Приехав осенью 1825 года в Москву, Боратынский очень хотел поговорить с Пушкиным, поделиться своими планами на будущее. Но Пушкин в это время находился в ссылке, в Михайловском. Он присылает теплое письмо Боратынскому. Евгений Абрамович немедленно отвечает на него: «Благодарю тебя за письмо, милый Пушкин: оно меня очень обрадовало... Внимание твое к моим рифмованным бездельникам заставило бы меня много думать о их достоинстве, ежели б я не знал, что ты столько же любезен в своих письмах, сколько высок и трогателен в своих стихотворных произведениях».
Боратынский искренне сообщает Пушкину: «Жажду иметь понятие о твоем Годунове. Чудесный наш язык ко всему способен; я это чувствую, хотя не могу привести в исполнение. Он создан для Пушкина, а Пушкин для него. Я уверен, что трагедия твоя исполнена красот необыкновенных. Иди, довершай начатое, ты, в ком поселился гений! Возведи русскую поэзию на ту степень между поэзиями всех народов, на которую Петр Великий возвел Россию между державами. Соверши один, что он совершил один...»
...Пиши, милый Пушкин, а я в долгу не останусь, хотя пишу к тебе с тем затруднением, с которым обыкновенно пишут к старшим».
Вскоре Боратынский посылает Пушкину альманах «Урания» со своими замечаниями к напечатанному в нем. В конце письма он сообщал: «Я часто вижу Вяземского. На днях мы вместе читали твои мелкие стихотворения, думали пробежать несколько пьес и прочли всю книгу. Что ты думаешь делать с Годуновым? Напечатаешь ли его, или попробуешь его прежде на театре? Смерть хочется его узнать. Прощай, милый Пушкин, не забывай меня».
И великий Пушкин не забывал своего верного друга. Он и в ссылке внимательно следил за его творчеством. Не прошла не замеченной им и поэма Боратынского «Эда». Прочитав ее, Александр Сергеевич писал:
Стих каждый в повести твоей
Звучит и блещет как червонец.
Твоя чухоночка, ей-ей,
Гречанок Байрона милей,
А твой зоил прямой чудесный.
Об этой же поэме он сообщает Антону Дельвигу: «Что за прелесть эта «Эда»! Оригинальности рассказа наши критики не поймут. Но какое разнообразие! Гусар, Эда и сам поэт --- всякий говорит по-своему. А описание лифляндской природы! А утро после первой ночи! А сцена с отцом! --- чудо!»
Портрет Боратынского, нарисованный рукой Пушкина, мы видим на полях одной из его рукописей: убегающий назад лоб, сильные надбровные дуги, печальное выражение глаз. Пушкин вспомнил о Боратынском потому, что готовил статью о нем и в эти дни проходила цензуру их общая книга, куда входили «Бал» и «Граф Нулин».
Поэтому вполне понятно трогательное, теплое письмо Евгения Абрамовича Пушкину: «В моем тамбовском уединении я очень о тебе беспокоился. У нас разнесся слух, что тебя увезли, а как ты человек довольно увозимый, то я этому поверил. Спустя некоторое время я с радостью услышал, что ты увозил, а не тебя увозили».
Евгений Абрамович всегда с самым теплым чувством вспоминал радушную встречу с Пушкиным в Москве, в доме Обора (гостиница «Англия»), расположенном в тихом Глинищевском переулке. В этом доме он еще ближе сошелся с Денисом Давыдовым, с которым познакомился раньше и которому посвятил проникновенные стихи «Пока с восторгом я умею...».
Денис Давыдов ввел Евгения Абрамовича в дом Энгельгардтов в Муранове. Старого генерала, прославленного героя Отечественной войны 1812 года, известного поэта связывали с семьей Энгельгардтов дружеские и родственные отношения. Он был женат на племяннице хозяйки усадьбы С. Н. Чирковой. В Муранове стал своим человеком и Боратынский. Не будь Дениса Давыдова, кто знает, судьба могла бы не свести его с милой Анастасией Львовной, с которой вот теперь он живет в далекой от Муранова Маре. Анастасия Львовна была старшей дочерью Энгельгардтов.
Когда, дитя и страсти и сомненья,
Поэт взглянул глубоко на тебя;
Решилась ты делить его волненья,
В нем таинство печали полюбя.
Весна и лето 1833 года были знойными и сухими. Солнце пекло и жгло все вокруг. Сохли и сворачивались в трубку листья на деревьях. Пожухла, пожелтела траву. Исчезла вода в колодцах, которой еще недавно, казалось, и конца не будет, прозрачной и студеной. Земля потрескалась. Жители Вяжли и окрестных деревень с хоругвями и иконой чудотворной божьей матери ходили по полям, выпрашивая дождик. «Заступница усердная, мати господа вышнего... Ты нас заступи, на тебя надеемся и тобою хвалимся», --- плакали согбенные старухи. Вставая чуть свет, смотрели мужики на небо: нет ли облачка, не прольется ли оно дождичком. Но небо было чистым-пречистым, вылинялым, как старая, застиранная холстинная рубаха. Моления не помогали.
Воздух день ото дня становился все более раскаленным. Даже в заросшем лесом овраге, куда обычно уходил Евгений Абрамович подышать прохладой, нельзя было спрятаться. Горячие степные ветры разгоняли редкие облака. То тут, то там по дорогам спирально кружилась пыль, поднимая ввысь солому и сухую траву. Рожь с тощими пустыми колосьями пожелтела намного раньше срока. Васильки и те были не веселыми, лазурно-синими, а какими-то поблекшими, почти белыми. Только седая полынь как ни в чем не бывало серебрилась около проселка, распространяя вокруг резкий горьковатый запах.
Евгений Абрамович приехал в Мару в конце лета, надеясь целиком отдаться литературному творчеству. Однако сложившиеся обстоятельства мало позволили заниматься литературой. «Я весь погряз в хозяйственных расчетах. Немудрено: у нас совершенный голод. Для продовольствия крестьян нужно нам купить 2000 четвертей ржи. Это, по нынешним ценам, составляет 40000. Такие обстоятельства могут заставить задуматься. На мне же, как на старшем в семействе, лежат все распорядительные меры», --- сообщал он И. В. Киреевскому.
Некогда богатое имение Мара после смерти отца приходило в упадок. Кругом царило запустение. В объятиях старых лиц стоял барский дом с покосившейся верандой и побуревшей от ржавчины железной крышей. Тропинки к Вяжле заросли бурьяном. Одиноко спрятался в зарослях дикого хмеля когда-то любимый всеми, а теперь заброшенный романтический каменный грот. В стороне, за гумнами, стояла ширококрылая ветряная мельница. Но крылья ее были неподвижны: крестьянам нечего было молоть, лебеду разве.
Под впечатлением увиденного Боратынский пишет стихотворение «Запустение»:
Душой задумчивый, медлительно я шел
С годов младенческих знакомыми тропами;
Художник опытный их некогда провел.
Увы, рука его изглажена годами!
Стези заглохшие, мечтаешь, пешеход
Случайно протоптал. Сошел я в дол заветный,
Дол, первых дум моих лелеятель приветный!
Пруда знакомого искал красивых вод,
Искал прыгучих вод мне памятной каскады:
Там, думал я, к душе моей
Опять полетят виденья прежних дней...
Вотще! лишенные хранительной преграды,
Далече воды утекли,
Их ложе поросло травою,
Приют хозяйственный в нем улья обрели,
И легкая тропа исчезла предо мною.
Ни в чем знакомого мой взор не обретал!
Почти в одно время с Боратынским, весной 1827 года, в село Любичи, расположенное верстах в пятнадцати от Вяжли, приехал Николай Иванович Кривцов, тот самый Кривцов, пушкинское письмо к которому в детстве нас заставляло верить, что любимый поэт сиживал под кронами старого дуба в Маре, был в наших местах и --- предел нашей голубой мечты --- наслаждался целительным воздухом солнечной Вороны, ее золотыми зорями. Гораздо позже с горечью пришлось убедиться, что желание Александра Сергеевича не исполнилось. Он писал Боратынскому не из Мары, а из Москвы. Пушкин вспоминал Болдино, где отбывал карантин из-за холерной эпидемии, подразумевая под «недалеко» пятьсот с лишним верст. Подпись под рисунком в музее была досадной ошибкой.
Пушкин познакомился с Кривцовым на одной из встреч у друзей. Тогда он только что окончил лицей. Кривцов произвел на него огромное впечатление: энергичен, деятелен, тонкого художественного вкуса, огромных познаний.
Человек это был действительно незаурядный. Участник войны 1812 года. В битве под Кульмом Николаю Ивановичу ядром оторвало ногу. Кривцов несколько лет лечился за границей. Во Франции, Швейцарии и Германии он занимается самообразованием, знакомится с Шатобрианом, Бенжаменом Констаном, мадам де Сталь и другими выдающимися писателями, учеными и мыслителями, которые высоко отзывались о симпатичном, атлетического сложения русском дворянине.
Возвратясь в начале 1817 года на родину, он быстро входит в литературные салоны Москвы и Петербурга, сближается с членами знаменитого «Арзамаса». Кривцов короткое время служит в русском посольстве в Лондоне, затем назначается губернатором в Тулу, Воронеж и Нижний Новгород. Один из старожилов Воронежа позже писал: «Кривцов служил воронежским губернатором немногим более двух лет... Но, отличаясь горячей деятельностью по строительной части, успел сделать в короткое время своего управления очень многое для улучшения города Воронежа, относительно существенных удобств и внешнего благообразия. Он вымостил улицы, устроил, вместо первобытной гати, прекрасную дамбу с мостом при выезде из города, выкопал 20 колодцев...».
После увольнения в отставку Николай Иванович поселился в тамбовском имении жены --- селе Любичи. Именно сюда Пушкин писал Кривцову 10 февраля 1831 года.
В трех верстах от Любичей, в селе Умет, находилось имение Бориса Дмитриевича Хвощинского, деда будущего наркома иностранных дел первого в мире социалистического государства Г. В. Чичерина. Боратынские, Кривцовы, Хвощинские жили между собой дружно, часто навещали друг друга. «Между Любичами, Уметом и Марой, --- вспоминал впоследствии Б. Н. Чичерин, --- был почти ежедневный обмен, если не посещений, то записок и посылок. Из столиц получались все новости дня. Пушкин присылал Кривцову свои вновь появившиеся сочинения. Стихи Боратынского, разумеется, прежде всего были известны в Маре. Из Москвы...» извещали моего отца обо всем, что появлялось в литературе русской и иностранной, пересылали ему выходящие книги. Последний роман Бальзака, недавно вышедшие лекции Гизо, сочинения Байрона пересылались из Умета в Любичи и из Любичей в Мару. И все это при свидании становилось предметом оживленных бесед».
Довольно часто приезжало к ним семейство князей Голицыных, имение которых Зубриловка находилось верстах в 25-30 от Вяжли на берегу Хопра. Это то самое село, которому посвятил оду «Осень во время осады Очакова» великий Державин. Ода впервые была напечатана в Тамбове под заглавием «Осень в селе Зубриловке». Владелец имения князь С. Ф. Голицын, близкий друг Гаврилы Романовича, тогда был в армии, осаждавшей турецкую крепость Очаков. Желая утешить его жену, которая долгое время не получала вестей от мужа, Державин 1 ноября 1788 года написал стихи и послал их в Зубриловку.
В оде во всей красе предстает золотая русская осень:
Уже стада толпятся птичьи,
Ковыль сребрится по степям;
Шумящи красно-желты листвы
Расстлались всюду по тропам.
В опушке заяц быстроногий,
Как колпик (*птица, обитающая в южных областях страны) поседев, лежит;
Ловецки раздаются роги,
И выжлиц (*охотничьих собак) лай и гул гремит.
В последней части оды --- поэтический образ жены С. Ф. Голицына, ожидающей возвращения с поля брани мужа:
Спеши, супруг, к супруге верной,
Обрадуй ты, утешь ее;
Она задумчива, печальна,
В простой одежде и, власы
Рассыпав по плечам нестройно,
Сидит за столиком в софе;
И светло-голубые взоры
Ее всечасно слезы льют.
Она к тебе вседневно пишет:
Твердит то славу, то любовь,
То жалостью, то негой дышит,
То страх ее смущает кровь...
На шестой день календарной зимы Очаков был взят. Голицын благополучно вернулся в Зубриловку. Гаврила Романович тепло поздравил его с победой.
Гости из Зубриловки были желанны и в Любичах, и в Умете, и в Вяжле. Когда в 1834 году жена Кривцова Екатерина Федоровна поехала для лечения в Петербург, она была поражена пустотой тамошнего общества. «Общество, как я его вижу, мне надоедает, --- писала Екатерина Федоровна матери Б. Н. Чичерина, --- надо с ним вертеться или оставаться в деревне, ибо я в жизни своей не воображала, что можно довести суетность до той степени, в какой я вижу ее здесь. Совершенно не с кем душу отвести, а вы знаете, как это мне приходится. Как сравнить эти собрания с нашими собраниями в Любичах, в Умете и Маре?»
Среди помещиков сел, окружающих Любичи, Умет и Мару, были люди и недалекие, известные своим невежеством. В селе Оржевке жили братья Мартыновы, о которых ходили бесчисленные анекдоты, доставлявшие обществу Боратынских по-настоящему веселые минуты. Однажды младший из Мартыновых, Сергей Дмитриевич, после долгого раздумья, растерянный, обратился к старшему:
--- Не правда ли, братец, как это странно, что все реки впадают в Волгу? Например, Цна впадает в Оку, Ока в Волгу.
Старший брат был совершенно озадачен этим неожиданным открытием. Он только смог произнести:
--- Да, в самом деле, это очень странно.
Ходили и другие подобные рассказы о некоторых соседях-помещиках. Вполне вероятно, что в застольной компании слышал их и автор широко известных «Сенсаций и замечаний госпожи Курдюковой» И. П. Мятлев, который был знаком и с Евгением Абрамовичем, и с его друзьями. Во всяком случае свою «Акулину Курдюкову, родом из города Тамбова» он наделил многими чертами помещиков, подобных Мартыновым. А село Курдюки находилось недалеко от Мары, в том же Кирсановском уезде (ныне относится к Инжавинскому району).
Но не Мартыновы и им подобные составляли общество Боратынских в Маре. Сюда кроме близких соседей, о которых было уже сказано, приезжали и чувствовали себя как дома декабристы Ф. Ф. Вадковский, С. И. Кривцов, А. И. Сабуров и другие. Эти люди были близки Евгению Абрамовичу. После исторических событий 14 декабря 1825 года имя Боратынского упоминалось в числе имен, причастных к восстанию на Сенатской площади. Некоторые члены Следственной комиссии утверждали, что широко распространенная в декабристских кругах песня «Вдоль Фонтанки-реки...» сочинена А. А. Бестужевым-Марлинским вместе с Боратынским. О своих друзьях-декабристах он писал в «Стансах»:
Я братьев знал; но сны младые
Соединили нас на миг.
Далече бедствуют иные,
И в мире нет уже других.
Родственник Евгения Абрамовича Н. В. Путята записал: «Уничтожение крепостного права постоянно занимало его мысли. В разговорах со мною об этом предмете он выражал мнение, что освобождение крестьян не должно совершиться иначе, как с наделом земли в собственность крестьян». Близкий друг Боратынского П. Кичев тоже свидетельствует: «Самой задушевной идеей Боратынского было освобождение помещичьих крестьян. Он привлек мое внимание к этому предмету и заставил разделить его мысли».
Тамбовский облисполком, отдавая должное одному из крупнейших представителей русской поэзии пушкинской поры, своему выдающемуся земляку Евгению Абрамовичу Боратынскому, специальным решением принял на государственную охрану территорию бывшей усадьбы Мара в селе Софьинке Уметского района. Скоро многочисленные почитатели таланта поэта, приезжающие на его родину из близких и дальних мест, остановятся у памятного знака с начертанными на нем словами: «Здесь, в бывшей усадьбе Мара, родился и жил известный русский поэт Е. А. Боратынский (1800-1844 гг.)». Совет Министров РСФСР присвоил имя Боратынского центральной районной библиотеке.
Хочется верить, что не за горами то время, когда «на покате двух холмов» появится «скромный дом в садовой чаше», в котором многие годы провел Евгений Абрамович. Музей займет достойное место среди таких всемирно известных музеев, как пушкинское Михайловское, как лермонтовские Тарханы, как Карабиха Некрасова и Ясная Поляна Толстого. И можно смело сказать: к нему не зарастет народная тропа.
А пока в областной научной библиотеке имени А. С. Пушкина устраиваются выставки, посвященные Е. А. Боратынскому. Литература о жизни и творчестве поэта, его прижизненные издания и публикации, факсимильные копии рукописей, архивные документы, вещи семьи Боратынских, хранящиеся у известного тамбовского коллекционера Н. А. Никифорова, вызывают живой интерес у посетителей.
В Маре тамбовские литераторы устраивают праздники поэзии. Над широкими полями, над пойменными лугами, над зелеными перелесками звучат великолепные стихи замечательного поэта земли русской.